Детство без матери

Нине было пять лет, когда умерла её мать. Без материнской ласки остались трое детей. Отец женился на вдове с маленьким сыном. Мачеха не сказать что была злой, но основное внимание, конечно, уделяла своему ребёнку. Дети росли сами по себе.

Отец работал в сельпо, товары на лошади по деревням развозил. Был грамотный и очень честный — чужого ничего не возьмёт. Дедушка, по линии отца, мастерил бочки, ходил по деревням с котомкой, порой его не было дома по полгода. А когда возвращался, привозил домой хлеб, другую еду, кусочки сахара ребятишкам подкладывал. Длинная седая борода, добрые глаза — таким встаёт он в памяти Нины Владимировны.

По весне вытаивала сырая картошка в поле, дети её собирали и пекли оладушки, вкуснее которых, казалось, ничего не было… Но как бы ни было трудно, Нина окончила семь классов, планировала дальше учиться — стать учителем. А тут большая беда — началась война.

В оккупации

Отца забрали на фронт прямо с работы. Дня через два он отпросился со сборного пункта домой, чтобы проститься с детьми. Деревня Молототычи Фатежского района Курской области, где родилась Нина Владимировна, находилась в двух километрах от эпицентра боевых действий — знаменитой Курской битвы. Немцы, занявшие деревню в 1942 году, стали набирать молодёжь для работы в Германии. Нина и соседка Лена оказались в числе первых, кого включили в этот список. Худенькие и бледные, они на свои годы не тянули. Некоторые жители хотели спрятать своих детей. Но где спрячешь? Везде немцы. Когда одного из захватчиков укусила пчела, фрицы все ульи порушили. Зверствовали вовсю.

К людям как к скоту

Нина Владимировна долгое время не рассказывала о том, что находилась в годы войны в Германии. К малолетним узникам относились несправедливо, они носили клеймо «Работали на врага». И лишь много лет спустя удалось кое -что у неё выведать.

— Везли нас в Германию в товарных вагонах, как скот. И кормили, как скот, — както поведала она. — Бросали нам в вагон сырую свёклу. Доставили в какой-то город, а там прорвало канализационные трубы, мы стояли по колено в этой вонючей жиже, ждали, когда прибудут вагоны, в которых нам ехать дальше. Выгрузили в чистом поле, огороженном колючей проволокой. Никакого жилья в нём не было. Но вскоре начали строить бараки.

Разлука с родиной, страх перед неизвестным, боязнь быть наказанным (а наказывали за любую, даже самую малейшую провинность) поселились в детские сердца. Они жались другу к другу, надеясь так обрести силу.

— Всех нас, — продолжила воспоминания Нина Владимировна, — и парней, и девушек, раздели догола, обрили — провели санобработку. Толстая немка почерпнула каждому из большого чана похлёбки, напоминающей помои, в которых плавали головастики и очистки от картофеля, дали по малюсенькому кусочку хлеба из опилок… Среди нас были и поляки, и чехи, приехавшие в Германию на заработки. Каждое утро всех развозили по рабочим местам, а нас, курских, никто брать не хотел — слишком малы да худы. В один из дней приехала женщина на грузовой машине и увезли нас на свою капустную фабрику.

За провинность — в карцер

На фабрике рабочие очищали капусту от верхних листьев и кочерыжек, для этих целей было особое приспособление. От усталости, недоедания Нина как-то воткнула этот острый предмет не в вилок, а в кисть свой руки. Работать на фабрике она уже не могла. И хозяйка забрала её к себе в дом — ухаживать за маленькой дочкой и бабушкой. Попав в эту семью, Нина пришла к выводу, что не все немцы — звери. Здесь к ней относились по-человечески. Бабушка даже называла её ласково — Аннали. Но когда рука зажила, Нину вернули в лагерь. Здесь она была и уборщицей, и почтальоном, и прачкой — стирала одежду за рабочими самолётостроительного завода «Мессершмитт».

От каустика, который использовали для стирки, руки разъедало до крови. За неповиновение сажали в карцер, где не давали ни еды, ни воды. Нине тоже довелось там посидеть, девочка-соседка, таясь, давала ей попить воды, просовывая соломинку в дверную дырку. Кормили пленных по-прежнему плохо. И вдруг порции увеличили и улучшили качество еды. Оказалось, лагерь освободили американцы, не дав немцам уничтожить всех пленных, как они задумывали. Целый месяц, до прихода советских солдат, лагерь охраняли темнокожие солдаты. Нина это тоже помнит.

Возвращение домой

После освобождения пленные могли выходить в город. Вскоре их стали готовить к возвращению домой. Довезли на поезде до Будапешта, там проверили, не связан ли кто с немцами? И вот Нина снова в родных местах, от Курского вокзала добиралась до своей деревни пешком, а это километров пятьдесят — шестьдесят. Что она видит? Сгоревшие деревни и сёла. Свалки из немецких «тигров». Осколки на каждом сантиметре земли. Заросшие вишняком сады, продырявленные пулями яблони. Овраги, ямы — следы от сражений. В Курской области лесов в то время не было, строить не из чего, поэтому рыли землянки, в них и ютились люди. Отец погиб на войне. Уходя в очередной бой, оставил свой паёк сослуживцам, сказав: «Вернусь, выдадут другой. А я хочу отомстить за свою дочь». Мачеха вышла замуж за соседа. Вернувшуюся из Германии Нину приветила сестра отца. Вскоре им, сиротам войны, построили небольшой домик, они тогда все были под соломенной крышей.

Рукодельница и чистюля

В сорок шестом Нина Владимировна вышла замуж за фронтовика Иллариона Фёдоровича Аболмасова, который был старше её на десять лет. Вскоре родился первенец, Витя, а следом и другие дети пошли — их в семье было шестеро.

— Мама была знатной рукодельницей, — рассказывает Тамара Илларионовна. — Шила детям всё сама, вплоть до пальто, вязала носки, варежки, переделывала старые вещи, из штанов могла соорудить платье — тканей в те годы днём с огнем было не сыскать. На Новый год шила нам костюмы Снежинок из марли, накрахмалит юбочки — были мы не хуже других. Вышивала накидушки на подушки. А уж какой была чистюлей! С петухами уходила на работу, а возвращалась затемно. Ложишься вечером спать, а она всё хлопочет. Проснёшься утром — изба побелена. Когда успела? За счёт сна. Откуда сила брала? Одному Богу известно… Жили мы бедненько, но чисто.

"Детей не отдам! Сама справлюсь!"

Хозяйство держали большое: коровы, овцы, куры, гуси. Дети помогали родителям ухаживать за ними. Илларион Фёдорович смастерил мельницу, мололи свою муку.

— Отец часто болел (сказывались фронтовые раны), — продолжает рассказ Тамара Илларионовна, — работать мог только сторожем. Я как сейчас вижу: открывается дверь и в избу входит высокий красивый мужчина в галифе и шинели, волосы чёрные, вьющиеся, густой чуб — это он, наш папа!

Отец умер, когда младшему Ване было всего восемь месяцев, а старший Витя ходил в седьмой класс… Нина Владимировна тянула всех шестерых одна. Приезжали из района, хотели забрать детей: вам, мол, одной, их не поднять. Всех выгнала, написала расписку, что справится одна. И с тех пор никакой помощи ни от кого не принимала. Сказала, что будет одна, одна со всем и справлялась. Отказывалась и от помощи, которую предлагали в школе. Считала, что надо обходиться самим.

Могла настоять на своём

Сколько она перенесла на своём горбу, уму непостижимо! Кроме того, что надо было содержать семью, приходилось ещё сдавать в колхоз молоко, яйцо. Как-то пришла зоотехник, потребовала отдать в коллективное хозяйство только что народившегося телёнка. «А на что я буду детей к осени одевать?!», — возмутилась всегда послушная и смирная Нина Владимировна. В стайку никого не пустила, телёнка не отдала. Осенью того телёнка продали и на вырученные деньги купили детям одежду и обувь к школе. Хотели её наказать за такой поступок, но, видать, пожалели.

Держали много гусей, Нина Владимировна сама их резала и ходила продавать на базар в Курск. Бралась за всё, лишь бы была дополнительная копеечка для детей. А при этом ещё писала стихи — о колхозе, врачах, позже — внуку в армию…

Не чурались никакой работы

— У каждого из нас были свои обязанности, — дополняет рассказ Тамары Илларионовны её сестра Антонида Илларионовна. — Наш дом был под соломенной крышей, снаружи и внутри обмазан глиной и побелен, глиняный пол посыпали песком. Спали мы обычно на печи, а летом — прямо на полу, постелив какие-нибудь тряпки. Мама, придя поздно с работы, пересчитывала нас — все ли дома?

Сёстры, перебивая другу друга, вспомнили, как они рвали руками траву на междурядьях колхозной кукурузы, чтобы было чем кормить скот зимой, как заготавливали торф для отопления дома. В Курской области нет лесов, поэтому печи топили не дровами, а торфяными кирпичиками. Надо было выкопать яму на 11 штыков лопаты вглубь, только там был торф и то всего лишь на два штыка. Мать залезала в эту яму, перевязывала торфяные кирпичи верёвкой, и дети вытаскивали их наверх. А потом всё это на себе уносили домой. Лишь позже колхоз стал выделять для этих целей машину.

Нам сейчас представить трудно — как это выкопать картошку даже с пяти соток. А семья Аболмасовых каждый год выращивала картошку на 50 сотках! Складировали выкопанное в кучки на огороде, закрывали их ботвой. А весной, когда картошка была в цене, продавали её.

Ежегодно брали в колхозе гектар свёклы для выращивания: пропалывали её, по осени вырывали, обрезали ботву, собирали в кучки. Это тоже давало дополнительные деньги. — Но самой трудной была работа на конопле, — вспоминает Тамара Илларионовна. — Мы рвали её вручную, мама приходила на поле ночью, после работы, связывала коноплю в снопики, приносила их к запруде, где вымачивала, а затем опять сушила. За коноплю в колхозе давали дополнительные трудодни. А за свёклу мы получали сахар. У нас всегда стояли в кладовке мешки с сахаром. Мама варила свою пастилу, делала самодельные конфеты.

И птичница, и доярка, и повар

В колхозе Нина Владимировна работала вначале птичницей, а затем перешла в доярки. Дочери ей помогали. «Я в шестом классе уже шестнадцать коров доила», — вспоминает Тамара Илларионовна. — А когда мама уходила на работу, нянчилась с восьмимесячным братишкой Ваней, он называл меня мамой». Во время уборки урожая в перерывах между дойками Нина Владимировна варила полеводам обеды. Те всегда настаивали, чтобы это делала именно она, так как вкуснее никто не умел готовить.

— А какой замечательный мама ставила квас! — зажмуривает глаза Антонида Илларионовна. — Его хлебно-мятный запах всегда стоял в сенках. Хлеб тоже пекла свой.

— А помнишь, — дополняет её рассказ Тамара Илларионовна, — какие вкусные она привозила нам из города батоны с изюмом, бублики с маком? Мы знали, что это на наши, заработанные деньги. А это было вдвойне приятно.

На болотах рвали кислятку, ганус, собирали калачики, наедались досыта чёрным паслёном, это были наши витамины. Было трудно, но семья жила дружно, дети находили время для игр, хотя играть-то было нечем — мяч крутили из коровьей шерсти. Свет в деревне появился только в начале шестидесятых. Идёшь, бывало, вечером, вспоминают сёстры, а месяц за тобой бежит… Выращивали много тыквы, запекали её в печи — это было любимым лакомством. В обуви ходили только в школу, а так всегда бегали босиком.

— Сейчас некоторые люди жалуются, что плохо живут, — Тамара Илларионовна отводит глаза в сторону. — Не видели они войны, тяжёлых послевоенных лет… И Боже упаси увидеть!

Переезд на Урал

Первым по совету дяди перебрался на Урал старший сын Виктор, обосновался в Назарово, работал агрономом. Когда он скоропостижно умер, Нина Владимировна сказала: «Не будет мой сын один на чужой земле лежать» и тоже переехала на Урал. Случилось это в 1974 году. С ней были младшие дети — сын Ваня (он сейчас живёт в Селезяне) и дочка Таня. С собой взяла только фотографии и подушки. Через год к ней приехала дочь Тамара, а Антонида к тому времени уже жила в Коркино. И на селезянской земле Нина Владимировна трудилась с полной отдачей. В 1975, 1977, 1979 годах была признана победителем соцсоревнования, неоднократно награждалась грамотами, путёвками в санаторий. Выйдя на пенсию, стала заниматься с внуками. Сейчас у неё восемь внуков и девять правнуков.

— О нашей маме можно целую книгу написать, — подытоживает разговор Тамара Илларионовна. — Мы, дети, благодарны ей за всё то доброе, что она посеяла в наших душах.